Осень 945 года. Равния, Заречье.

Заречье стояло на конском навозе, как иные города стоят на рыбе или на дублёной коже. Его выгребали дважды в день и свозили за стены телегами, и всё равно не успевали. К полудню, когда солнце брало верх, весь верхний посад дышал этим тёплым духом. Приезжие притерпевались к нему за день, старожилы не замечали вовсе.

Держко помнил этот запах с прошлого раза и всякий раз забывал, до чего он сильный.

Они шли пешком, и это было заметно.

Держко вёл своих сам и вёл нарочно медленно, потому что раненого торопить было нельзя. Рана в боку у того открывалась дважды за дорогу, и во второй раз её зашивали на постоялом дворе сапожной иглой, прокалённой над углями. Человек этот всё вытерпел и не сказал ни слова — ни тогда, ни после, ни разу за четыре дня. Второй, назвавшийся Ивором, шёл сам и ровно, глядя под ноги.

На торгу их обходили стороной, но смотрели. Баба с корзиной остановилась и стояла, покуда они не прошли, и Держко видел, как она пересчитала их глазами: четверо своих при оружии, двое чужих без пояса. Мальчишка увязался было следом, но его окликнули из-под навеса, и он отстал.

К полудню слух пойдёт по всему посаду, к вечеру доберётся до тех, кому надо, и переменится по дороге раз пять.

У воеводского двора их продержали до самого обеда.

Держко сидел на бревне возле ворот и смотрел, как объезжают трёхлетку. Молодой конь ходил по кругу и на одном и том же месте всякий раз задирал голову и шёл боком, а объездчик его возвращал и начинал сначала. Так было раз восемь, а на девятый конь прошёл это место ровно, и объездчик ничего не сказал и не похвалил его, а просто повёл дальше, будто ничего не случилось.

Держко подумал, что это правильно, и что с людьми надо бы так же, и что у него так никогда не получалось.

Над воротами висело осиное гнездо, старое и пустое. Его никто не сбивал, потому что оно никому не мешало.

Горница у воеводы была высокая и почти пустая, а оконце в ней прорубили под самым потолком, так что свет падал сверху и наискось. Человек за столом сидел затылком к свету, и лица его от двери было не разобрать. Держко подумал, что стол сюда поставили не случайно.

— Старшина ратной службы Держко Вешняк. Гнилой брод.

— Знаю. — Воевода Володарь не поднял головы от бумаг. — Садись, докладывай.

Держко сел на край лавки и стал докладывать, как его учили тридцать лет назад: сперва число, потом место, потом что было.

Он рассказал про обоз в пятнадцать телег с иш-камнем, который ходил этой дорогой пятый месяц и которого прежде не останавливали. Рассказал про грамоту с царской печатью и про то, как держал её в руках, зная, что человека, чья на ней печать, пятый день как нет на свете. Рассказал, что отпустил обоз и что вернул его назад, когда мальчишка при заставе увидал под рогожей окровавленный рукав и сказал об этом уже вслед уходящим телегам.

— В трёх телегах было пятеро, — сказал он. — Двое живых и трое мёртвых.

Воевода поднял голову.

— Трое?

— Двое лежали в рогоже, при них ни клейма, ни знака. Третий помер по дороге в деревню.

Он сказал это тем же голосом, каким говорил всё остальное, и глаз не отвёл. Воевода посмотрел на него внимательно, но переспрашивать не стал и ничего на бумаге не пометил.

— Живые?

— Один здоровый, при телегах шёл, назвался Ивором. Другой с раной в бок, дней пять. Каменщиками сказались оба. — Держко повёл плечом. — Ладони чистые, мозоли только от рукояти, у одного под камнем меч лежал в соломе. Это солдаты.

— Уверен?

— Я двадцать лет в разъезде. В камне не разбираюсь, в людях разбираюсь.

Воевода отложил бумаги и сдвинул их к дальнему краю стола. Это было первое его движение за весь разговор, из которого можно было что-то понять.

— Дальше.

— К вечеру приехал князь Красного Солнца. Назвался: Горан Огниво. С ним десять сабель.

— Ну?

— Требовал отдать людей. Я отказал. Стояли долго. — Держко помолчал, потому что дальше надо было сказать точно. — До крови не дошло. Он сам не захотел.

Воевода слушал не перебивая, и лицо у него было как у человека, которому рассказывают то, что он уже знает.

— Мёртвых отдал, — сказал Держко. — Троих. Двух живых оставил и привёл сюда.

— Где они через хребет шли, выяснил?

— Не выяснил. Один молчит про всё, другой про это.

— Ясно.

Воевода встал и подошёл к оконцу, и теперь свет лёг ему на плечо. Лицо стало видно, и Держко оно не понравилось. Не потому, что было злое. Оно было усталое, и усталость эта была не от работы.

— Сколько тебе лет, Вешняк?

— Вот в этом году полтинник будет.

— На броду давно?

— Шестой год. До того в Крутицах, до того при обозах.

— Домой когда думал?

— Смена через пять дней. Сдам людей и думал просить недели две. — Держко помолчал. — У меня дочь на сносях, воевода. Второго ждёт.

Воевода кивнул и отошёл от окна.

— Эх, Вишняк, испорчу я тебе всё.

— Слушаю.

— Обоих вымыть. Обуть, одеть, накормить горячим. Раненому лекаря, пусть посмотрит бок и перешьёт, если дурно зашито. — Он говорил по порядку, как читают опись. — Завтра поутру возьмёшь телегу и доставишь обоих в Кляземье. Не до границы, а за границу. Найдёшь тамошнего воеводу или кто у них там нынче сидит, отдашь их из рук в руки и назад.

Держко сидел и молчал.

Он думал о том, что до кляземской земли пять дней, а с раненым и на телеге все семь, что дорога идёт через серую зону, где нынче не поймёшь чья земля, и что назад ему ехать столько же. Что дочь родит без него. Что бабка нагадала ей двойню, а бабка эта ни разу ещё не ошиблась. И что человеку под пятьдесят такие поездки даются иначе, чем в тридцать, и колено на сырость ноет вторую осень подряд.

Он подумал это всё и не сказал ничего.

— Обоих в целости, — сказал он. — Я понял.

— Ты не понял. — Воевода вернулся к столу и оперся о него костяшками. — В целости — это значит, что они дойдут. Оба. Живыми, на своих ногах, и на них не будет ни одной новой отметины. Мне надо, чтобы кляземцы получили своих людей такими же, какими их взяли, и чтобы у них не было ни единого повода сказать иначе.

— Отчего так?

— Оттого, что бумаги не будет.

Держко поднял голову.

— Об этом деле не должно быть ни бумаги, ни разговора. Ни донесения, ни доклада, никуда выше меня. — Воевода помолчал. — А раз бумаги нет, останутся только двое живых людей, которых мы вернули. Они и будут вместо бумаги.

— Не понял, воевода. Двое чужих солдат шли тайно через всю землю при оружии. Это дело для верха. Я думал, вы его туда передадите.

— Я и решаю.

— Вы решаете, а решать должен маршал. Или государь.

Воевода помолчал. Он взял со стола одну из бумаг, посмотрел на неё и положил обратно точно так, как она лежала.

— Ты про братьев мало смыслишь. Отсюда мало и в политике понимаешь.

— Про каких братьев?

— Про государевых. — Воевода отодвинул бумаги совсем. — Их ведь трое было. Старший — Ярополк, что нынче на престоле. Средний — Герард. Младший — Гилд.

— Про Гилда не слыхал.

— Про Гилда никто не слыхал. Он ушёл на юг, в Дювар, лет двенадцать назад, завёл там торговлю по морю и с тех пор писал, кажется, дважды. Живой, и ладно. — Воевода потёр глаз. — А Герард ушёл в другую сторону.

— В Кляземье.

— В Кляземье. Он был средний, и трона ему не досталось, и он не стал ждать, покуда старший помрёт. Взял тех, кто пошёл за ним, и ушёл. Это было при мне, я тогда стоял в Крутицах. И на Герарде этом всё и держалось. Он был ниточка, единственная, какая у нас с ними была.

Держко слушал.

— Он там пятый год толкался, покуда не выбился. Кляжичи чужих не любят, а чужие к ним всё равно лезут — нынче там всякой знатной швали больше, чем своей. И вот из всей этой швали именно Герард ухватил корону. — Воевода посмотрел на свои руки. — А через два года умер. Небось ему казалось, что ежели сесть повыше, то оттуда виднее и слушаться станут. А там никто никого не слушает. Он строил рынок, писал уложения, звал князей — а князья грызлись между собой и ездили к нему, когда им было по пути.

— И что?

— И то, что человек шёл к этому одиннадцать лет, а понял всё за два. Дальше сам додумай.

— Говорят, его зарезали.

— Говорят, — сказал воевода.

Он не прибавил к этому ничего, и по тому, как он не прибавил, было слышно многое.

— Теперь считай сам, — сказал он. — Ярополк схоронил брата, не имея тела, чтобы схоронить. Он десятый день не спит, и всякий день ему при дворе кто-нибудь напоминает, чья это работа и кто в Кляземье носит солнце на груди. Он мстительный, Вешняк, и он умный, и это худшее сочетание, какое бывает. Умный он покуда велит ждать, а мстительный однажды не станет.

— И если ему нынче положить на стол этих двоих...

— К вечеру они будут висеть на воротах. И это будет справедливо, а назавтра Кляземье назовёт это казнью без суда и будет право. И вот тогда у меня к северной беде добавится западная, и я буду держать две границы теми людьми, которых мне и на одну не хватает.

— У маршала есть полки.

— У маршала есть полки, и он их держит там, где они стоят третий год, и мне их не отдаст, покуда не станет ясно, откуда бить. — Воевода снова взялся за бумаги. — А покуда неясно, я делаю разъездами то, что делаю. Ты вот сидишь на броду с шестью человеками. Прикинь на всю границу, много ли ты насчитаешь таких, как ты.

Держко стоял и молчал, потому что считать было нечего.

— Северная беда мне тоже видна, воевода. Мы про неё всякую зиму говорим.

— Всякую зиму говорили одно. Нынче другое.

— Чем другое?

Воевода поглядел на него так, будто прикидывал, стоит ли тратить на это время.

— Погоди. Сперва скажи мне наконец своё слово.

— Какое слово?

— Что довезёшь обоих.

Держко поднялся с лавки, потому что сидя такое не говорят.

На столе у воеводы стояла чернильница, и в ней было сухо, и рядом лежало перо, которым, судя по всему, не писали уже давно. Держко смотрел на это перо, пока говорил.

— Довезу, — сказал он.

— Вот и ладно.

Во дворе в этот час гоняли молодняк, и стоял ровный стук, и разговаривать приходилось громче обычного. У дальней стены разгружали телегу с сеном, и труха висела в косом свете и оседала медленно.

Через двор вёл коня в поводу человек в дорожном платье, серый от пыли до пояса. Конь под ним был рабочий, приземистый и мохноногий, и шёл, опустив голову. Его давно не чистили.

— Мокша! — крикнул воевода.

Тот обернулся не вдруг: сперва перехватил повод в другую руку, потом повернулся — весь, от сапог, не отдельно шеей.

Он подошёл и стал у крыльца. Ростом он был велик даже здесь, где рослыми были все.

— Старшина Гюрята Мокша. Второй разъезд.

— Пришёл.

— Расскажи ему, что у вас там.

Гюрята посмотрел на Держко, потом опять на воеводу.

— Чего рассказывать-то?

— То, о чём мне утром говорил.

— Так я утром, чай, много чего говорил. Пришёл нынче ночью от самого подножья.

Воевода не ответил. Он сошёл с крыльца и пошёл через двор к конюшням, и молодняк перед ним развели в стороны, и он ни разу не оглянулся.

— Держко Вешняк. Гнилой брод.

— Гюрята Мокша.

Держко сел на нижнюю ступень. Камень нагрелся за день и отдавал тепло сквозь портки, и это было первое хорошее за весь день.

— Садись. В ногах правды нет.

— Это верно.

Гюрята сел, и ступень под ним крякнула.

— Вы где стояли?

— Под Дубовицами. Четыре дня отсюда, коли не гнать. Оттуда до подножья полдня, а там уж одни осыпи.

— И как там?

— Плохо.

Держко ждал. Гюрята потёр колено и повторил то же самое, и было слышно, что второго слова он просто не находит.

— Плохо.

— Ты рассказывай как есть. Я не из приказа. У меня брод, у тебя горы.

Гюрята покосился на него.

— Вправду не из приказа?

— Шесть человек, изба и телега.

— Ну, тогда ладно.

Он подумал ещё немного, а потом заговорил и уже не останавливался.

— Мы их не берём, — сказал он. — Ты имей это в виду сразу, чтобы после не морщился. Раньше брали, водили в Дубовицы, там держали в яме. Только до города их всё равно не доводили: кормить нечем, а они по дороге мрут или бегут. Так что теперь не берём.

Держко ничего не сказал.

Он сидел и смотрел через двор, на конюшни, куда ушёл воевода, и представлял себе яму под Дубовицами, хотя никогда её не видел. Выходила она у него как всякая яма: сруб, накат, дыра сверху. Он подумал, что таких ям по границе, должно быть, десятка два, и что ни одна из них ни в какой бумаге не значится, и что построили их не по приказу, а потому, что людей надо куда-то девать.

— Ты, старшина, пойми: они не воюют. Они бегут. Поймаешь такого, а он на тебя смотрит, и в глазах у него не злоба, а вот это — что деваться некуда. Такого ни ямой не напугаешь, ни петлёй. Ему всё едино.

— Много их?

Гюрята подобрал с мостовой соломину, повертел в пальцах и бросил.

— Шайками. Десять, пятнадцать, редко больше. Придут ночью, возьмут, что унесут, и назад. Погонишься — врассыпную.

— Это, поди, который год так.

— Который год так, да. А нынче не так.

— Чем?

— Тем, что у них железо пошло.

— Железо у них и раньше было.

— Дедово. Топор, нож, рогатина у одного из десяти, и та с обломанным пером. — Гюрята поднял ладонь. — Мы под Дубовицами взяли шестерых. У четверых мечи. Одинаковые.

— Как это — одинаковые?

— Так и одинаковые. Один в один. Я их положил в ряд на землю и стоял над ними, покуда мои не начали коситься. Дол один, черен один, длина одна. Купленные так не бывают: купленное — оно откуда пришло, такое и есть. А тут будто из одних рук.

— Клеймо?

— Нету клейма.

Гюрята поднял с колена руку и провёл большим пальцем по костяшкам, будто щупал что-то, чего там не было. Потом опустил.

— И вот это мне спать не даёт пуще самих мечей.

Через двор прошли двое с носилками, полными навоза, и от них потянуло тем самым духом, которым дышал весь верхний посад. Держко подождал, пока пройдут.

Гюрята посмотрел на свои ладони и потёр их одна о другую, хотя жарко было обоим.

— Я тебе, старшина, прямо скажу, как думаю. Я в кузнечном деле не смыслю, я мужик, у меня отец пахал и я пахал, покуда не увели. Но я так понимаю: ежели у голытьбы вдруг завелось одинаковое железо, стало быть, там завелась и сила. Не купец, не разбойник какой. Сила. Она сама собой не берётся, но и не спрашивает, откуда ей взяться. Народилась — и всё.

Кобылу у коновязи наконец удержали, и во дворе стало тише.

Потянуло сквозняком из-под воротной арки, и труха пошла вбок, и Гюрята поднял голову.

— С полудня дует, — сказал он. — Северный.

— Рано в этом году.

— Рано. — Он опустил голову обратно. — Он всегда рано, когда его не ждёшь.

Они посидели.

— Ты грогов видал когда?

— Не приходилось.

— А я мальчишкой видал. Мы с отцом обоз с припасом водили в Нордхолд. — Гюрята развёл руки, показывая ширину плеч, и развёл шире, чем следовало, и сам это заметил, и не убавил. — Вот такой. Мне тогда до пояса ему было. Говорили, в нём три аршина, и я верил, потому что как тут не поверишь.

— И где они теперь?

— Нету их.

Гюрята положил руки на колени и посидел так, глядя перед собой. Держко не торопил. Телегу дадут к вечеру, выезжать поутру, спешить было некуда.

— Ты вот что пойми, старшина. Гроги эти были нам щитом, хоть мы их и не просили. Они в тех горах сидели испокон, и всякий, кто с той стороны лез, упирался в них. Нам, людям равнин, оттого и жилось спокойно. Мы про это не думали, как не думаешь про крышу, покуда она держит.

— А теперь?

— А теперь крыши нет. Нордхолд взяли, гроги легли под стенами, и дорога с севера открыта настежь. Иди кто хочешь.

Гюрята подтянул под себя ногу и переменил её на другую.

— И зимы каждый год всё круче. Ты сам погляди: на моей памяти реки вставали к зиме, а нынче уж по осени стоят. А там, за хребтом, третий год не тает вовсе. Оно оттуда и идёт, старшина. Оно к нам ползёт, и гроги его держали, а больше держать некому.

Держко посмотрел на него.

— Ты сам себя послушай. Ты мне только что говорил: шайки по десять человек, врассыпную, без головы. А теперь — замок взяли, где две сотни грогов сидело.

Гюрята подумал.

— Ну, — сказал он.

— Что «ну»?

— Ну, стало быть, не по десять их было.

Они посидели. Со стороны поварни потянуло дымом и варевом, и Гюрята повёл носом, но с места не двинулся.

— Я тридцать один год служу, — сказал он. — Отец в пятнадцать привёл. И всё это время знал, как оно устроено: они оттуда лезут, мы их отсюда бьём. Так было при отце и при деде, и я думал, так и останется, покуда меня не спишут.

— И?

— И вот я гляжу на четыре меча в ряд и понимаю, что оно уже не так. А по-новому я не умею.

— Молодые научатся.

— Научатся. Их научат. — Гюрята усмехнулся коротко и невесело. — Нас с тобой к тому времени спишут, и оно, может, и к лучшему.

Сквозняк прошёл ещё раз, и он поднял воротник, не думая о том, что делает.

Через двор провели пару под седло — рослых и тонконогих, за такую пару отдают деревню. Оба шли красиво и оба косили глазом на каждую тень.

Держко проследил за ними взглядом и оттого заметил у дальней стены то, чего не замечал раньше.

Там стояли чужие. Человек двенадцать, при оружии, но без доспеха, кони расседланы и стоят отдельно. Над сложенным у стены имуществом торчало древко с полотнищем — зелёным, свёрнутым и обвисшим, так что рисунка было не разобрать.

— Это чьи?

— А. Эти со вчера стоят. Клязский какой-то князь пожаловал, со свитой.

— Чего ему тут?

— А кто ж его знает. Сидит и ждёт, покуда примут. Вчера ему сказали — завтра. Нынче, поди, скажут — послезавтра.

— Примут?

— Не примут. Нынче никакого кляза не примут, хоть он трижды князь. Посидит и уедет.

Чужие сидели тесной кучкой у стены и не расходились. Один чистил котелок. Остальные не делали ничего.

Своих Держко собрал в тот же вечер, у коновязи.

— Я завтра поутру ухожу. Веду этих двоих в Кляземье, приказ воеводы. Никита со мной.

Никита поднял голову. Он вернулся со смены третьего дня, на броду в этот раз не стоял и до города шёл с ними просто потому, что так вышло.

— Отчего я?

— Оттого, что ты один тут отдохнувший.

Возражать он не стал.

— Остальные на брод, как положено. За старшего Твердило. Через пять дней ваша смена кончается, и ежели я не вернусь — сдавайте следующим и меня не ждите.

— А ежели вы и через десять не вернётесь?

— Тогда и через десять не ждите.

Кормили их в людской, кашей с салом.

Ивор ел быстро и много, не поднимая головы. Раненый ел медленно и после каждой ложки останавливался.

— Как звать-то тебя? — спросил Держко.

Тот не ответил. Доел ещё две ложки и отодвинул миску к самому краю стола, чтобы не мешала.

— Дровосек я, — сказал он.

И больше в тот день не сказал ничего.

Держко посидел с ними ещё немного, поглядел, как они доедают, и пошёл спать. Выходить было в четыре, и он рассчитывал, что успеет отоспаться за эту ночь на неделю вперёд, и не успел, потому что до рассвета думал про дочь.