Осень 945 года. Междуречье, зал Кляземской Думы.

Окно в зале было забрано цветным стеклом, привезённым из Дювара ещё при царе Дюке: своих стекольщиков в Кляземье не водилось и до сих пор нет. Стекло вышло неровное, с пузырьками, и свет сквозь него ложился на стол лиловыми пятнами.

Дюка не было четвёртый год, а стекло стояло.

Стол в зале был рассчитан на двадцать человек. Лигурио за пять лет ни разу не видел, чтобы заняли больше двенадцати. Лишние стулья отодвигали к стене, а к весне переставали и отодвигать.

Он стоял у окна и смотрел вниз.

На площади разгружали телеги с иш-камнем. Камень сгружали у южной стены, откуда его брали на стройку. Артельные получали в срок и не знали, что платить им дальше некому: казна царская, а царя нет, и всякий, кто мог бы подписать расходную, нынче либо не приехал, либо сидел в этом зале.

Дня через три узнают, подумал Лигурио. Придут за деньгами, им скажут подождать, они подождут день, а на другой пойдут спрашивать сами.

За спиной у него разговаривали двое.

— Уж какой год, — говорил Лардинио. — Шестой, князь, вы себе представьте. И первое слово, которое я в этой земле выучил, было «подождите».

— А второе?

— «Завтра».

Русс зевнул, не прикрываясь.

— Ёмкое слово.

— Вы надо мной смеётесь.

— Соглашаюсь. На большее у меня сегодня нет сил.

Русс Мунлайт сидел на дальнем конце стола, отодвинувшись вместе со стулом, и чистил ногти кончиком ножа. Лет сорока, сухой, с длинными руками и тяжёлыми запястьями. Одевался просто.

— Тётка ваша, помнится, тоже ждала.

— Тётка прожила здесь сорок лет и до последнего дня оставалась мирадорской. — Лардинио развернулся к нему всем корпусом. Он и сидел так, будто на него смотрят: спина прямая, подбородок держит. — Сорок лет, князь. Схоронила тут мужа, отстроила дом — и осталась приезжей. Я это к тому, что здесь ничего не выждешь.

— И вы возьмёте.

— Я переименую Дом.

— Опять.

— У меня в гербе дерево, которое здесь не растёт. Оно вымерзает на третью зиму, мне сажают новое, и оно вымерзает опять, и садовник глядит на меня как на дурака.

— Звать вас всё равно будут по-старому, — сказал Русс. — Тут как окрестили, так и понесут до самой ямы.

Лигурио от окна не обернулся. Он слушал их спиной много лет и знал наперёд, где Лардинио повысит голос и где Русс зевнёт. Если бы они замолчали, было бы хуже.

— И вот что я вам ещё скажу. Покуда я тут сижу, Лаплас не сидит.

— Опять.

— Он в позапрошлом месяце скупил соляной откуп на три года вперёд. — Лардинио хлопнул ладонью по столешнице. — Через подставного, через мелкого кляжича из Бродека, у которого таких денег сроду не было. Откуп даёт корона, а короны нет!

— Может, у кляжича нашлись деньги.

— У него нашёлся Лаплас.

Он поправил рукав, перевёл дух и продолжил тише, и оттого злее.

— Этот человек лжёт, когда здоровается. Кланяется, справляется о здоровье супруги — а сам считает, сколько у тебя людей и когда у тебя кончится хлеб.

— Вы это мне говорите, а надо бы ему.

— Я и ему скажу.

— Вы шесть лет собираетесь.

Лардинио смолчал. Он выпрямился, поправил рукав второй раз, хотя рукав был в порядке, и стал смотреть на стену.

Лигурио это отметил.

Человек, который шесть лет говорит одно и то же и ни разу не сказал в лицо, однажды перестаёт говорить вовсе. Вот тогда и начинается неприятное.

Помолчали. Лардинио барабанил по столу через раз, вполсилы. Ему молчание давалось тяжелее любого спора.

— А правда, что вы кузнец?

— Правда.

— Вы князь.

— Одно другому не мешает. Отец у горна, дед у горна. Земля мне досталась после и не за красоту.

— Про вас другое говорят. Про брод говорят.

Русс посмотрел в потолок, где лиловые пятна доходили до балки и обрывались.

— Про брод — правда, — сказал он, и голос у него переменился. — Битву мы проиграли скверно. К вечеру от полка осталось меньше половины, и половина эта стояла спиной к реке. Река там широкая и с виду ровная, а под водой ямы. Трое влезли — трое утонули с конями. При мне.

— И?

— И была ночь. Луна высоко. Я на воду смотрел долго и увидел, что она лежит не везде одинаково. Где мелко — свет идёт рябью. Где яма — гладкий и тёмный.

— И вы это разглядели.

— Я тридцать лет у горна, князь. Я по цвету скажу, готово железо или нет, за один взгляд. Глаз приучен. — Он помолчал. — Я прошёл первым и провёл сто девять человек.

— Сто девять.

— Сто одиннадцать, если считать двоих, которые шли уже сами. Я их не считаю.

Лардинио подался вперёд.

— А клинок? Говорят, он у вас в ту ночь светился.

Русс усмехнулся и промолчал.

— А было?

— Князь. — Он поднял глаза и подержал взгляд ровно столько, сколько нужно, чтобы стало неясно. — Я вам рассказал, как нашёл брод. Остальное вам расскажут те, кто там был.

— Вы там были.

— Я был по пояс в воде и смотрел под ноги, — сказал Русс и зевнул. — Мне было не до собственного меча.

В эту минуту дверь распахнулась и стукнула о стену.

— Не начали? Не начали, вижу. — Фрибокс вошёл со связкой свитков под мышкой. — Здравствуйте, князь. Тиун, здравствуйте.

— Здравствуйте, судья.

— Это, я шёл через площадь и по дороге считал.

Он свалил свитки на стол. Они поехали, он поймал их обеими руками и потом ещё выравнивал, и всё равно они легли криво.

— Хельхейм не будет. Леди Окидосан прислала письмо, я его прочёл дважды и не понял только одного — зачем его писали. Полтора листа вежливости, и ни единого слова, за которое можно взяться.

— Ивр-Валь? — спросил Лардинио.

— Бухиш мне вчера у моста сказал, что будет. Раз сказал, что будет, значит, не будет. Я его двенадцать лет знаю.

— Торсхолм?

— Про Торсхолм не знаю. Ярош, закрой дверь. Дует.

Парень, вошедший следом, притворил дверь ногой.

Ему было шестнадцать. Крепкий не по годам, широкий в плечах, шея короткая, как у всех здешних. На голове сидела шапка из енотового меха, с мордой кверху и хвостом на затылке, и в этом зале она выглядела так, будто её занесло с торга.

— Про Торсхолм я знаю. Не будет. Уехал третьего дня, мельница у него встала.

Фрибокс приподнял брови.

— Мельница. Царя нет двенадцатый день, а у него мельница.

— Я за него не в ответе.

— Он тебе отец почти как два года, так что не бубни. А то так и остался бы безродным. Садись и пиши.

Ярош прошёл к лавке у стены, сел прямо, вытянул ноги в проход и положил перо на колено. Перо он потом весь день так и вертел, а записал строк восемь и половину после вычеркнул.

Лигурио отошёл от окна и сел на торец. Стул под ним скрипнул: стул был старый и стоял тут дольше, чем сидящие помнили.

Ростом он был невелик и широк в кости, а тело у него было такое, какого не бывает у людей.

Волос покрывал его почти целиком: шею до челюсти, щёки, лоб, всё, что виднелось из-под ворота и рукавов. Волос жёсткий, тёмный, лежал в одну сторону, как шерсть. Непокрытыми оставались тыльные стороны ладоней да узкая полоса лица вокруг глаз, и оттого глаза его были видны сквозь всё остальное отдельно.

Он с этим родился.

Говорил он чище, чем говорили за этим столом кляжичи: без присказок, полными словами и полными именами. Так говорят люди, выучившие чужой язык взрослыми.

— Начнём.

— Нас четверо, — сказал Лардинио.

— Завтра будет столько же.

Лардинио скрестил руки.

— Как оно стоит. Царь Герард умер, детей у него нет. Преемника он назвал при жизни, здесь, при мне и при семи князьях, — и преемника тоже нет.

— Гомер, — сказал Русс.

— Гомер.

— Ну да. Гомер.

Фрибокс поднял голову.

— Это, я по данному делу хотел бы...

— Не сейчас, судья.

Лигурио положил ладони на стол.

— Порядка на такой случай нет. Не написано, что делать, когда царь умер и наследовать некому. Ни при Дюке, ни при Апаче, ни при Непоседове. Всякий раз решали силой, и всякий раз тот, кто решил, полагал, что теперь-то устоялось.

— И не устояло.

— Шесть царей за пять лет. Из шести жив один и живёт не здесь. — Лигурио выпрямился. — Я предлагаю написать порядок избрания.

— Избрания кем? — спросил Лардинио.

— Князьями.

— Послушайте, пожалуйста, внимательно, я скажу коротко и по частям.

Он поднял палец.

— Первое. Всякий князь Кляземья вправе объявить себя на царство. Не намекать, не искать сторонников по углам, а встать в этом зале и сказать вслух: я хочу быть царём. Кто сказал — тот в числе. Кто не сказал — тот не в числе, и после уже не жалуется.

— И всякий? — сказал Лардинио. — И я?

— И вы.

Лардинио открыл рот и закрыл.

— Второе. — Лигурио поднял второй палец. — По числу объявившихся ставят урны, и на каждой пишут имя. Стоят они здесь, посреди зала, на виду.

— Дальше.

— Дальше — камни. Отдельно на столе чаша, а в чаше камни по числу князей. Все разные: речные, какие есть. Князь подходит к чаше и берёт камень не глядя. Какой попался — тот и его.

Фрибокс отложил свиток.

— А зачем не глядя-то?

— Затем, что дальше он идёт вдоль урн и опускает руку в каждую. В каждую, судья, до самой последней. А камень оставляет в одной.

В зале стало тихо.

— И со стороны не видно, где оставил, — сказал Фрибокс.

— И даже если после разобрать урны по камешку — не узнать, чей камень в какой лежит. Потому что он и сам не знает, какой ему достался.

Фрибокс молчал, шевеля губами.

— А после?

— А после высыпают и считают при всех. В чьей урне камней больше — тот и царь. И камней всегда столько же, сколько князей. Если не сошлось — значит, кто-то мухлевал, и это видно сразу, и переголосовывают.

— Вот, — сказал Фрибокс. — Вот это хорошо.

Он придвинул чистый лист и стал складывать его вчетверо, примеряясь. Сложил, развернул, разгладил, сложил опять.

— Это хорошо, тиун, и я скажу почему, только вы меня не перебивайте. Всё дело в том, что оно записывается. Что записано — то можно после проверить. Что не записано — то через год делается тем, что кому вспомнилось. У меня половина дел оттого и приходит.

— А сколько камней? — спросил Русс.

— По числу князей.

— А сколько нынче князей?

Лигурио открыл рот и закрыл.

— Вот и я о том, — сказал Русс. — Давайте-ка считать. Красное Солнце.

— Раз.

— Звёздная долина. Торсхолм. Хельхейм. Ивр-Валь.

— Пять, — сказал Фрибокс, загибая пальцы.

— Персиковое Древо, — Русс мотнул подбородком на Лардинио. — Лунный свет, это я. Семь.

— Нордградовичи, — сказал Фрибокс и осёкся.

Все замолчали.

— Нордградовичей не считаем, — сказал Лигурио. — Царь умер, князя нет. Семь.

— Восемь, — сказал Русс. — Вы себя забыли.

— Я не князь. Я тиун.

— А камень вам класть.

— Камня мне не класть, — сказал Лигурио. — Я считаю и записываю, а кладут князья. Иначе на другой день скажут, что тиун подсчитал себе.

Русс подумал и кивнул.

— Тогда семь. И Сытолесье.

— А Сытолесья тоже нет, — сказал Лардинио.

— Земля есть. За Вохной лежит, и замок всё стоит, только пустой. Село сожжено, что не сожжено — растащили. Как Лиса оттуда выбили, так там и никого.

Фрибокс поднял голову.

— Земля не может молчать. За землю кто-нибудь да отвечает. Так не бывает, чтобы никто.

— Бывает, судья. Вы съездите, поглядите.

Лигурио положил ладони на стол.

— Итого семь, — сказал он. — Семь человек на девять земель.

— Восемь, — сказал Лардинио. — Ежели Нордградовичи...

— Нордградовичей нет.

— Так они же будут.

— Когда будут, тогда и посчитаем. — Лигурио говорил ровно, и по нему было видно, чего это стоит. — А сейчас семь. И семь — это не выборы, князь. Семь — это семь человек, которые между собой о чём-то сговорились. Всякий, кому не понравится счёт, скажет, что считали неполным составом, и будет прав, и всё написанное пойдёт в печь.

— Так что же теперь?

— Не знаю.

Он сказал это просто, и оттого вышло тяжело.

— Я вам вот что скажу, — заговорил Русс. — Вы всё считаете камни, а надо бы считать мечи. Есть один Дом, у которого и камни, и мечи, и золото, и он сюда не приехал.

— Их звали, — сказал Фрибокс.

— Их пятый год зовут. Они приезжают, когда им надо, и не приезжают, когда не надо, и в этом вся их политика.

— Князь Огниво человек не злой, — сказал Лардинио. — Я с ним говорил. Он мне сам сказал: я не хочу короны.

— Он и не хочет.

— Так в чём же дело?

— В том, что не он там решает, — сказал Русс и отвернулся к окну.

Лардинио подумал и понизил голос.

— И всё-таки. Ежели он не хочет короны — зачем ему было...

Он не договорил.

— Что «зачем»? — сказал Лигурио.

— Я не первый об этом думаю. На торгу об этом только и говорят: пришли ночью, и наутро преемника нет. И говорят ещё, что и с царём то же самое было.

— Что с царём?

— Что горло. — Лардинио развёл руками, будто извиняясь за слово. — В собственных покоях. Что Трёхглавый сделал это сам, а после пошёл за Гомером.

Лигурио поднял голову.

— Неправда.

— Что неправда?

— Царю Герарду никто горла не резал.

В зале стало очень тихо.

— Он поднялся на недостроенную башню над рекой и спрыгнул. Ночью, один. Тела не нашли, потому что вода там идёт быстро.

— Откуда вы знаете? — спросил Русс.

— Знаю.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Фрибокс осторожно положил перо.

— Отчего же он?

Лигурио ответил не сразу.

— Он перестал верить, — сказал он. — Сперва в нас, потом в то, что делал, а последний год, я думаю, и в то, что за нами кто-нибудь наверху смотрит. Человеку без этого тяжело, а ему было тяжелее прочих: он себя грыз за всякую мелочь. Другой бы обозлился и стал вешать. А он всё переводил на себя.

— Так это же слабость, — сказал Лардинио.

— Он об этом слышал.

— И что он?

— Соглашался.

— А вот ещё что, это, как его, указ о наследнике, — сказал Фрибокс. — Вот я всё думаю, тиун. Он же подписал, стало быть, в такой же слабости. Тут и не поймёшь, чего он хотел.

— Он его подписал в середине лета.

Фрибокс поднял голову.

— Как в середине лета?

— Так. — Лигурио смотрел в стол. — Указ лежал у меня два месяца. Написанный целиком, за печатью, с оставленным местом под имя. Он мне его отдал и велел держать при себе и не показывать никому.

— А имя?

— Имя он вписал за девять дней до того, как поднялся на башню.

Фрибокс медленно отложил свиток.

— Стало быть, всё к этому шло с лета, — сказал он.

— С лета.

Он не поднимал глаз.

Внизу на площади сгружали камень. Слышно было, как он идёт по доскам, как кто-то ругается и как ему отвечают, и как потом смеются оба.

— Тиун, — сказал Фрибокс тихо. — А какой же тогда был последний указ?

Лигурио подумал.

— Было, — сказал он. — За два дня до конца. Разрешение на охоту для отряда.

— На какую охоту?

— На пермитов. Они после разбоев ушли за Краесветные горы, и за ними снаряжали погоню. Формальность, но он такое любил. Пермиты эти его и добивали, хуже прочего.

— Отряду чьему?

— А вы догадайтесь, судья.

Фрибокс не ответил.

И в эту минуту двери в дальнем конце зала открылись.

Открылись они без стука и сразу обе.

Ярош вскочил с лавки. Фрибокс поднялся тоже, зацепив свитки, и они поехали, и он их не поймал. Лардинио привстал и сел обратно. Русс не двинулся.

Горан Огниво вошёл в зал.

Он был серый от пыли по самый пояс, и пыль была дорожная, лежалая, набранная не за час. Плащ он не снял. По тому, как он шёл, видно было, что он давно из седла.

Он дошёл до стола, оглядел его и сел не на торец, а на первый попавшийся стул, сбоку.

— Продолжайте.

Никто не продолжил.

Он посмотрел на кувшин, стоявший у Фрибокса под рукой. Ярош метнулся, налил и подал, расплескав на палец. Горан выпил всё и поставил чашу.

— Я не помешаю?

— Вы князь, — сказал Лигурио.

— Я спросил не о том.

Лигурио рассказал ему порядок.

Он рассказал коротко и по существу: всякий князь вправе объявить себя, урны по числу объявившихся, камень вслепую, рука в каждую урну, счёт при всех.

Он говорил, а сам смотрел на руки Горана. Руки лежали на столе в пыли до запястья, и правая была разбита о что-то на костяшках, и разбита не сегодня.

Горан слушал не перебивая.

— Хорошо, — сказал он, когда Лигурио кончил.

Пауза вышла долгая.

— Что «хорошо»? — спросил Лардинио.

— Пишите. Я согласен.

Тишина стала такая, что слышно было, как Ярош у стены сглотнул.

— Вы согласны, — повторил Фрибокс.

— Я согласен, судья. Ставьте ваши урны. Красное Солнце придёт и положит камень, как все.

Он сказал это без нажима и без насмешки — как человек, которому назвали цену за телегу сена и цена его устроила.

Лардинио нашёлся первым.

— Князь, я счастлив это слышать. Я всегда говорил, что с вами можно договориться, что бы там ни болтали. И раз уж вы здесь, я хотел бы обратить ваше внимание на дело, которое...

— Не сейчас.

— Я про Звёздную долину.

— Я понял, про что вы. Не сейчас.

Он не повысил голоса и не повернул головы. Лардинио посидел, поправил рукав и стал смотреть на стену.

Фрибокс встал.

Он встал не вдруг: сперва положил перо, потом отодвинул стул, потом выпрямился весь, и видно было, что он решался на это все эти дни.

— Князь.

— Судья.

— У меня к вам дело, и я его дважды сегодня откладывал, а в третий раз не стану.

— Судья, — сказал Лигурио.

— Нет, тиун. Вы меня простите.

Он взял со стола верхний свиток и держал его, не разворачивая.

— Двенадцатого дня царь Герард объявил своим преемником Гомера. При мне, при тиуне и при семи князьях. Это записано, и запись у меня в сундуке, и по ней Гомер есть законный государь Кляземья. Дальше он пропал. И покуда он не найден живым и покуда нет тела, я как судья обязан считать его живым. А раз я обязан считать его живым, то всё, что мы тут сегодня написали, не стоит ломаного гроша, потому что нельзя избирать царя, когда царь уже есть.

Он перевёл дух.

— И потому я спрашиваю вас прямо, князь, и прошу ответить прямо. Вы его убили?

В зале никто не пошевелился.

Лигурио смотрел на Горана и видел, как тот на секунду опустил глаза — не в стол, а на собственные разбитые костяшки, — и как поднял их обратно.

— Гомер за этот стол не сядет, — сказал Горан. — Ни завтра, ни через год, ни когда-нибудь. Этого довольно?

— Нет. Я спросил не о том.

— Я знаю, о чём вы спросили.

— И?

— И я вам ответил.

Фрибокс стоял и держал свой свиток.

— Князь, — сказал он, и голос у него дрогнул, — я вам последний раз даю. Одно слово. Скажите «нет» — и я вам поверю, и запишу, и никто вас больше не спросит, потому что моему слову тут верят.

Горан молчал.

Он молчал недолго, четыре или пять ударов сердца, и Лигурио, глядя на него, впервые за пять лет знакомства не понял, что он в это время делает.

— Пишите как есть, судья.

Фрибокс постоял ещё. Потом сел, придвинул лист, обмакнул перо и стал писать, и писал долго для одной строки.

Лигурио прочёл её с торца, вверх ногами.

Князь Красного Солнца на прямой вопрос не ответил.

Стул на дальнем конце стола отодвинулся резко.

Русс встал.

— Ну и всё, — сказал он. — Стало быть, у нас царя можно зарезать, и за это ничего не будет. Ни суда, ни розыска. Придут, спросят вежливо, а ты вежливо не ответишь — и разошлись.

— Князь, — сказал Лигурио.

— Что «князь»? Я тридцать лет у горна, тиун, я человек простой. Мне объясните: мы тут зачем сидим? Мы порядок пишем, чтобы царя выбирать. А в это время в этом же зале выясняется, что царя можно просто убрать, и все всё понимают, и никто ничего не делает.

Он взял со спинки свой плащ.

— Мне до дому шесть часов. Пойду.

— Мы не кончили.

— Кончили, — сказал Русс. — Кончили пять минут назад, только вы ещё пишете.

Он пошёл к дверям и там обернулся.

— Порядок вы пишите, тиун. Я не в насмешку говорю. Пишите, хуже не будет. Только не думайте, что кто-нибудь его прочтёт.

Двери за ним закрылись.

Горан всё это время сидел и не двигался.

— Он вернётся, — сказал Лардинио в пространство. — Он всегда так. Уйдёт, а через месяц приедет как ни в чём не бывало.

Ему не ответили.

— Что вы там считали? — спросил Горан.

— Земли, — сказал Фрибокс. — Мы, князь, до вас считали, сколько нынче князей, чтобы знать, сколько камней класть. И вышло семь. Сытолесье пусто давно. Нордградовичи — пока неясно, хотя…

— И что вы решили?

— Ничего, — сказал Лигурио. — Считать нельзя, пока не сойдётся число.

Фрибокс вдруг поднял палец.

— Погодите. У меня было что-то.

Он полез в связку и стал перебирать, и все на него смотрели.

— Третьего дня голубь пришёл. Я всё откладывал, а после и вовсе из головы вон.

Он вытянул узкую полоску бумаги, сложенную вдвое, и развернул.

— Три строки. Писано мелко, рука не здешняя. «Едет наследница Дома Нордградовичей. Из Равнии, тайно и малым числом. Просят встретить и не шуметь».

Тишина после этого была долгая.

— Чья наследница? — спросил Лардинио.

— Тут не сказано.

— У Герарда было два брата, — сказал Лигурио. — Один в Дюваре, торгует по морю и сюда не приедет никогда. Второй — государь Равнии. Значит, едет его дочь.

— Как её звать?

— Скоро узнаем.

Лигурио помолчал. Старое имя ей было к лицу.

— Вы её знаете?

— Знал. Ещё с Мезенхольма. Она была тогда совсем молодая.

Лардинио засмеялся — коротко, без веселья.

— Дочь Ярополка. Ярополка, который на нас за брата зубы точит. И она положит камень за кляземского царя.

— Она положит камень как князь Дома Нордградовичей, — сказал Лигурио. — Кто им окажется, тот и положит.

— Тиун, вы понимаете, что вы построили? Вы построили дом и заперли себя снаружи, а ключ везут те, кто нас ненавидит.

Лигурио промолчал.

Он смотрел на стол — на три занятых места из двадцати — и думал о том, что за всё утро тут никто ни разу не сказал слова «Кляземье».

Горан взял у Фрибокса полоску, прочёл и вернул.

— Далеко она?

— Не знаю, князь. Писано в Равнии, летело сюда дня два, а она едет верхом. Значит, где-то в серой зоне, коли не задержалась.

— В серой зоне с двоими, — сказал Горан.

Он подумал.

— Я дам людей.

Все молчали.

— Дорога от границы идёт через Гурку, а под Гуркой этой осенью пошаливают. Я не хочу объясняться с равнийским государем, отчего его дочь не доехала. Пошлю встретить и проводить до самого поместья.

— Дума может послать своих, — сказал Лигурио.

— Может.

Горан поднялся, и стул под ним отодвинулся сам.

— Только у Думы нет своих, тиун. У Думы есть вы, судья, мальчик с пером и двое князей, из которых один только что ушёл. — Он оправил плащ. — А у меня есть люди, и они по этой дороге всё равно ездят.

Он дошёл до дверей и там остановился.

— И камень я вам положу, — сказал он. — Один. Как все.

Двери за ним закрылись.

Фрибокс собирал свои свитки и всё не мог собрать: они разъезжались, и он сгребал их заново, и в третий раз сгрёб как попало и придавил ладонью.

Лигурио остался в зале один.

Свет за окном сдвинулся, и лиловое пятно сползло со стола на пол и лежало теперь у стены, и в нём была видна пыль, поднятая ушедшими.

Он придвинул чистый лист, обмакнул перо и вывел сверху:

О порядке избрания на царство, когда царь умер и наследовать некому.

Потом посидел и приписал ниже, помельче:

Статья первая. Земля Кляземская делится на девять княжеств.

На этом он остановился.

Внизу на площади к тому времени кончили сгружать и повели телеги обратно, и по стуку было слышно, что телеги идут порожняком.