Осень 945 года. Равния, дорога на Гнилой брод.

Выехали наутро, едва рассвело. Телега была лёгкая, на одной лошади, и оба задержанных сидели в ней на соломе, а Держко с Никитой ехали верхом по сторонам.

Дорога шла на юго-запад, к Гнилому броду. За бродом начиналась серая зона, а дальше Кляземье, и другого пути отсюда туда не было.

Первый день прошли молча.

Шли полем. Хлеб был убран весь, и по жнивью ходили грачи, и над дальними полосами стоял дым — там жгли ботву, и дым не поднимался, а лежал по земле, потому что было безветренно. Дважды навстречу попадались телеги; возчики придерживали лошадей, пропускали и смотрели вслед, и Держко всякий раз кивал, и ему всякий раз кивали в ответ.

Ивор сидел, привалившись к борту, и смотрел, как из-под колеса выходит колея. Раненый лежал на соломе, и всякий раз, как телегу подбрасывало, он придерживал бок ладонью и пережидал.

К вечеру стали у ручья, потому что дальше на пять вёрст воды не было.

Держко достал из мешка хлеб, сало и лук. Постоял над ними, прикидывая, и разделил на четверых поровну. Ему при этом подумалось, что делить надо бы иначе, но иначе он не умел.

Никита развёл огонь и всё косился на задержанных. Ему было двадцать два, на службу он вышел весной и за всё лето не задержал никого, кроме пьяного возчика, — а тут двое чужих солдат сидели у его костра и ели его хлеб.

— Старшина. А они не убегут?

— Куда?

Никита посмотрел на поле, которое лежало вокруг на все стороны и было убрано и голо.

— Тоже верно, — сказал он.

На третий день разболталось правое колесо.

Держко хотел ехать так до брода, но Ивор посмотрел и сказал, что до брода оно не дойдёт, а сядет где-нибудь в поле, и тогда встанут на полдня.

— Ты почём знаешь?

— Я при обозах шесть лет.

Держко подумал и остановил.

Чинили втроём: Никита держал, Ивор бил, Держко подавал. Раненый сидел на обочине и смотрел.

Ивор скинул кафтан и остался в рубахе, и стало видно, как он сложен. Он был на голову выше Держко и весь длинный: длинные руки, длинная спина, покатые плечи. Мяса на нём почти не было, всё держалось на жиле. Борода не стрижена месяца три и лезла из-под ворота на шею, а волос надо лбом лип от пота.

Работал он молча и быстро и один раз, не оборачиваясь, сказал Никите взять левее, и Никита взял левее и ничего не спросил.

Провозились час.

— Теперь дойдёт, — сказал Ивор.

Держко вымыл руки в луже, оставшейся от вчерашнего дождя, и подумал, что этот человек за три дня не попросил ничего и не пожаловался ни разу.

Вечером Держко достал из мешка кошель.

Он держал его с самого Заречья и не отдавал, потому что не решил когда: по уставу выходило, что при сдаче, а по совести — что раньше.

— Держи. От воеводы. За то, что взяли не по делу.

Ивор посмотрел на кошель и не взял.

— Это на двоих?

— На двоих.

— А делить кто будет?

— Сами и поделите, — сказал Держко. — Мне-то что.

Ивор развязал и высыпал в горсть.

Он посмотрел на монеты, сосчитал их губами, не вслух, потом поднял глаза на Держко, потом опять на монеты — и сел прямо.

И заулыбался.

Улыбался он широко, в первый раз за всю дорогу, и оказалось, что зубов у него нет половины: сверху не хватало через один, а слева не было вовсе ничего, и от этого улыбка выходила дырявая и совсем детская.

— Да я ж откуплюсь, — сказал он.

— Откуда?

— Оттуда. — Он мотнул головой куда-то в темноту, и было непонятно куда. — Мне немного и оставалось, старшина. Вот прямо немного. А тут ещё это.

Он ссыпал монеты обратно, встряхнул кошель, послушал и встряхнул ещё раз.

— Это ж меня, что ли, сам бог к вам послал, — сказал он. — Что вы нас задержали. Я ж вас, старшина, по дороге поминал всяко, а оно вон как. Хе. Хе-хе.

Он попробовал сказать что-то ещё и не смог.

— Я ж... — начал он и захрюкал.

Смеялся он ужасно. Он смеялся с присвистом на вдохе и с хрюканьем на выдохе, откинувшись назад, держась за бок одной рукой, а другой тряся кошелём, и монеты в нём брякали, и от этого он заходился ещё сильнее.

— Ха-ха-ха! Хых! Я ж... я ж его... — Он махнул рукой, что не может. — Я ж вас, старшина... хых... я ж вас вчера... старым хреном...

У Держко приподнялись кончики усов.

Он этого не хотел и постарался, чтобы этого не было видно, и на несколько мгновений у него получилось.

Никита не выдержал первым.

Он попробовал отвернуться к огню, и на повороте у него вышел такой звук, будто он подавился, и следом он хрюкнул сам — громко и обидно для себя, — и на этом всё кончилось. Он захохотал в голос, тыча в Ивора пальцем и не в силах ничего сказать, и Ивор от этого захрюкал совсем уже неприлично, и оба они сидели и трясли головами.

Держко продержался ещё немного и сдался.

Он смеялся неслышно, только плечами, но смеялся долго и до самых слёз, и вытирал глаза костяшкой, и всякий раз, как ему казалось, что прошло, он смотрел на Ивора и начиналось снова.

Один раненый в телеге не смеялся.

Он приподнялся на локте, чтобы видеть, и лежал так, и лицо у него было совершенно счастливое, но смеяться ему было нельзя: он попробовал в самом начале, охнул и после только улыбался и мотал головой.

Так они и сидели вчетвером посреди пустого убранного поля, и никто из них толком не знал, над чем смеются.

Отдышались не скоро.

— Не, ну старшина, — сказал наконец Ивор, вытирая лицо ладонью. — А ты веришь, что бог послал?

— Смотря какой.

— А их у вас много, что ли?

— У нас один, — сказал Держко. — А у вас, я слышал, чуть не в каждом дворе свой.

Никита подкинул в огонь.

— Единый он, — сказал он Ивору. — Как круг. В круге ни первого нет, ни последнего.

— И как оно вам?

— Плохо, — сказал Держко. — Оттого и напоминают.

Раненый из телеги повёл плечом.

— А по мне, оно и лучше, что их много.

Все обернулись. Он говорил редко, и когда говорил, слушали.

— Дождь пошёл — одному спасибо. Гроза — другому. Всегда есть к кому. — Он помолчал. — А когда один — а ежели он тебя не слушает?

— Тогда терпи, — сказал Никита.

— Ну вот. А я не хочу терпеть. Я хочу, чтоб дождь пошёл.

В этот момент где-то вдалеке сверкнула молния.

Ивор фыркнул и опять чуть было не начал.

— Поаккуратней с желаниями. — сказал он.

Он завязал кошель и сунул за пазуху, и после этого ещё раз тронул его снаружи, ладонью, проверяя, там ли.

На четвёртый день, к полудню, стало тепло, и остановились у ручья поить лошадь.

Раненый слез сам, придерживая бок, присел на корточки у воды и стал пить из ладони.

Пил он долго. Держко смотрел на него сверху и в первый раз разглядел толком.

Кляжич, и кляжич из тех, кого сбивают, а не растят: невысокий, широкий, шея короткая, плечи покатые и толстые. Волос надо лбом отошёл, и от этого лоб казался выше, чем был. Руки он держал в воде по запястье — тяжёлые руки, с жёлтой коркой мозолей поперёк всей ладони и с обломанными ногтями.

Потом он сел на землю и стал смотреть на воду, и сидел так, покуда лошадь не напилась.

Держко подошёл и сел рядом.

— Ты чего невесёлый?

Тот не ответил.

— Домой ведь везу, — сказал Держко. — Не в яму. Через два дня будешь у своих, а там уж как решат, но живой.

Раненый набрал воды в горсть и вылил обратно.

— Нас пятеро было, — сказал он.

— Помню.

— В общем-то... — Он опять набрал воды и опять вылил. — Тот, третий. Который дышал и не просыпался. Он мне братом был.

Держко ничего не сказал.

— Не по матери, — прибавил раненый. — У нас отец один, а матери разные. Но брат. Я его с малолетства знаю, он меня чуть младше. Молюсь за него.

— Он был плох.

— Он был плох, да.

— Совсем плох, — сказал Держко, выдыхая вечернюю прохладу.

Раненый вытер ладонь о штанину и посмотрел на неё.

— Он всегда такой был, — сказал он вдруг, и сказал уже иначе, легче. — Сколько его помню. Его в детстве конь лягнул в грудь, тут вот, и все говорили — не встанет. Встал. Потом с ним ещё было, я всего и не знаю. А он всё вставал. Его ничто не остановит, кроме гроба. Я его уже лишался, и прощался с ним, когда его лет в десять украли. Я простился, отошёл за столько лет, а он вернулся. И вот опять.

Держко слушал и молчал.

— И вот опять. — Он подумал. — Я его последний раз видел, когда его на плащ клали. И он тогда дышал. Понимаешь, старшина? Он дышал.

— Понимаю.

— Ну вот и всё, что я думаю. — Раненый пожал плечом и сразу поморщился.

Держко подобрал с берега камешек и обтёр его о ладонь.

Он подержал камешек и кинул его в воду. Вода взяла его без всплеска, потому что было мелко.

— Я тебя четвёртый день дровосеком зову, — сказал он. — Как звать-то тебя, кляз?

Раненый посмотрел на него.

— Салатор.

— Салатор?

— Так дома звали.

— А не дома?

— А не дома никак не звали. — Он опять пожал плечом, уже осторожнее. — Не за что было.

Держко кивнул и запомнил.

Салатор ещё посидел, потом взялся за колено и стал подниматься, и Держко подставил ему руку, и тот принял её и не стал делать вид, что справится сам.

К вечеру пятого дня им оставалось до Гнилого брода один переход.

Держко узнал места. Тут начинались пограничные леса: сперва мелкий подрост по обе стороны, потом чаще и выше, а за третьим поворотом откроется просека, и от неё до заставы полдня шагом.

Он посчитал, что придут завтра к обеду. Своих застанет как раз в пересменку. Твердило будет ворчать, что телега казённая, а он её гоняет через полземли, и будет прав. Помыться. Поесть горячего. Переменить Салатору повязку по-человечески, а не на коленке у ручья.

А послезавтра — брод, и за бродом уже ничья земля.

Он подумал об этом и поймал себя на том, что ему хорошо. Немного: впереди ещё дни дороги, но один вечер точно будет свой.

Их увидели издалека, потому что дорога тут шла открыто и по обе стороны лежало убранное поле.

Сперва было просто движение на дальнем краю спуска. Потом стало видно, что конных семеро и что двое из них везут на руках соколов в клобучках. Потом — что ещё двое ведут собак на сворках. Собаки были крупные, серые, с тяжёлой грудью, и таких не берут на птицу.

Впереди ехал грузный человек в кафтане такого цвета, какого не носят на службе. Рядом с ним держался мальчишка лет пятнадцати, тонкий и прямой, с луком у седла.

Когда сошлись шагов на двадцать, стало видно лицо. Оно было мясистое и оплывшее книзу, из тех лиц, что к сорока годам теряют углы. Глаза маленькие и близко посаженные, и от этого казалось, что он всё время щурится, даже когда смотрит прямо.

Собаки увидели телегу раньше людей и потянули, и оба псаря разом откинулись в сёдлах, удерживая сворки. Одна собака взлаяла и замолчала.

Ловчий поднял руку, и охота встала поперёк дороги, растянувшись от обочины до обочины.

— Стой.

Он картавил, и от этого слово вышло мягкое и почти ленивое.

— Царёв ловчий, — тихо сказал Никита, не поворачивая головы.

— Вижу, — сказал Держко.

Колонна приблизилась.

— Держко Вешняк, старшина ратной службы, Гнилой брод.

— Мстиша Тур. — Ловчий тронул коня и пошёл вокруг телеги полукругом. — Далеко ли?

— В Кляземье. По приказу воеводы Володаря.

Мстиша остановил коня.

— В Кляземье, — повторил он. — Это ты хорошо сказал. Это ты прямо порадовал.

— Задержанные. Веду сдавать.

— Сдавать. — Мстиша поглядел на телегу, потом на Держко, потом снова на телегу. — А я думал, ты их на богомолье везёшь. Больно уж они у тебя ухоженные.

— Одеты со склада.

— Со склада, — сказал Мстиша. — Умыты, обуты, накормлены и не вязаны. У нас, старшина, так татей не возят. У нас так сватов возят.

Он подъехал к самому борту телеги и посмотрел на обоих сверху.

Салатор сидел ближе и смотрел в дно телеги. Ивор — у заднего борта, и он смотрел на ловчего.

— Ну и кто это у тебя? — спросил Мстиша.

— Каменщики.

— О как, — сказал Мстиша. — Слышь, Нежата. Каменщики.

Мальчишка ничего не ответил.

— Я тебе скажу, что я вижу, старшина. Я вижу, что царёв воевода взял на нашей земле двух чужих людей при оружии, отмыл их, приодел и повёз домой с провожатыми. И это в те дни, когда государю братнего тела не отдали.

— Я исполняю приказ.

— Приказ. — Мстиша тронул повод и подал коня назад. — Ты думаешь, я тут птицу бью? Птицу я бью попутно. Я вторую неделю езжу по этой земле и ищу красносолнечных, всякий день, с людьми и с собаками, и забрался вот сюда, куда мне по чину и ездить-то незачем. Знаешь, сколько нашёл?

Держко молчал.

— Ни одного. А государь мне всякое утро говорит: покажи. И я ему всякое утро показываю пустые руки. — Он поднял ладонь и показал. — Вот эти самые.

Сокол на руке у соколятника переступил, и бубенец на клобучке звякнул и затих.

— Отдай их мне.

— Не имею права.

— Отчего?

— Мне велено доставить их за границу в целости.

— В целости, — повторил Мстиша с удовольствием. — Хорошее слово. Ладно, я тебя не неволю. Только мимо не проеду, покуда не узнаю, кого пропустил. Рукава покажите, и езжайте с богом.

— Прохор, — сказал Мстиша.

Псарь передал сворку соседу и сошёл с коня.

Держко тронул коня и стал поперёк, между псарём и телегой.

— Отойди, старшина.

— Они под моей рукой.

Прохор посмотрел мимо него, себе за спину, ожидая, что скажут. Мстиша не сказал ничего — только двинул подбородком, и двое соколятников подъехали с боков, и один взял коня Держко под уздцы.

Прохор обошёл телегу и откинул задний борт.

— Который?

— Начни с малого, — сказал Мстиша.

Салатор слез сам, придерживая бок. Он встал на дорогу, и Прохор взял его за левое запястье и потянул рукав.

Рука была толстая и белая от долгого сидения под рогожей, с мозолями поперёк ладони и с обломанными ногтями. Ничего на ней не было. Прохор повернул её, посмотрел с другой стороны и отпустил.

— Чисто.

Ивор в телеге за это время не сказал ничего и не двинулся.

А когда Прохор отпустил Салатора и пошёл обратно, он вдруг подался к Никите — тот стоял ближе всех, у переднего колеса, — и заговорил ему в спину, быстро и очень тихо.

— Мне нельзя, — сказал он. — Слышь. Мне нельзя, я почти.

Никита обернулся.

— Чего?

— Мне нельзя, — повторил Ивор.

Он смотрел Никите куда-то в плечо и говорил торопливо, глотая. Он ничего не объяснял — просто выговаривал, потому что молчать больше не мог.

— Ты скажи ему. Ты старшине скажи. Мне нельзя.

Никита открыл рот и не нашёл ничего.

— Второй, — сказал Мстиша.

Ивор не слез.

Он отодвинулся к переднему борту, к самому передку, и сел там, и когда Прохор потянулся к нему, отбил руку. Прохор потянулся ещё раз, и Ивор ударил его локтем в подбородок.

Дальше стало быстро. Двое соколятников были уже на земле и лезли в телегу с обеих сторон, и телега ходила ходуном, и лошадь пошла вперёд, и кто-то поймал её за узду. Ивора вытащили через задний борт вдвоём, и он висел на них и упирался ногами в борт, и борт трещал.

На дороге он ещё держался на ногах.

— Не бей, — сказал Мстиша. — На колени его.

Прохор ударил его под колено сзади. Ивор осел, и двое навалились ему на плечи и удержали, и так он и остался — на коленях посреди дороги, с заломленными назад руками, и дышал через раз, и слышно это было далеко.

Мстиша слез с коня.

Он подошёл неспешно, встал перед ним и присел на корточки, чтобы вышло глаза в глаза.

— Ну, — сказал он. — Здравствуй.

Ивор ударил его лбом.

Он ударил прямо, без замаха, всем телом вперёд, и попал в переносицу. Мстиша сел на дорогу.

Он сидел молча секунду или две. Потом провёл рукой под носом, посмотрел на ладонь и стал подниматься, и рука у него, когда он поднимался, уже шла к поясу.

Держко слез с коня.

Меч он вынул сразу и вынул до конца.

Он успел сделать два шага.

Кто-то поддел ему ногу сзади, и он пошёл вперёд и вниз, и упал грудью и лицом. Дорога была сухая, и он проехался по ней щекой. Меч ушёл из руки и лёг в двух ладонях, и он потянулся, и до него не достал.

Ему поставили ногу между лопаток и подержали.

Оттуда, снизу и сбоку, ему было видно всё.

Он видел, как Мстиша встал, вынул нож и шагнул. Как он взял Ивора за плечо свободной рукой. Как всадил ему в живот снизу вверх, под рёбра, и придержал, чтобы не свалился раньше времени, и провернул, и вытащил, и отступил на шаг, чтобы не запачкаться.

Всё это заняло меньше времени, чем нужно, чтобы встать.

— Беги, — сказал Никита.

Он сказал это одними губами, и Салатор не понял.

— Беги!

Салатор прошёл за телегу и рванул.

Он побежал не по дороге, а сразу вбок, через канаву, в жнивьё, и бежал он тяжело и косо, придерживая бок ладонью, и с первых же шагов было видно, что далеко он так не уйдёт.

На него не смотрели. Соколятники отпустили Ивора и отошли.

Ивор перевернулся на бок и подтянул колени. Он зажимал живот обеими руками, и это уже ничего не меняло, и смотрел он не на Мстишу, а куда-то мимо, вдоль дороги.

Из-под него пошло быстро и много. Пыль сперва потемнела пятном, а после пятно поползло по уклону к обочине.

Он умер прежде, чем перестал шевелиться.

Мстиша выпрямился и отёр нос рукавом. Посмотрел на рукав, потом на свою ладонь. Кровь у него шла хорошо, и он подобрал её пальцем с верхней губы и стряхнул на дорогу.

Потом поднял глаза и начал искать второго.

Салатор был уже шагах в семидесяти. Он бежал тяжело и неровно, придерживая бок ладонью, и до опушки ему оставалось столько же.

— Ишь ты, — сказал Мстиша.

Он повернул голову.

— Нежата. Не хочешь потренироваться?

Мальчишка снял лук с седла — спокойно, привычной рукой, — наложил стрелу и посмотрел на отца.

— Он далеко.

— На то и тренировка.

Мальчишка вышел из седла и встал на дороге поудобнее, боком, как ставятся при стрельбе на дальность. Он подождал, пока конь за спиной перестанет переступать. Все стояли и смотрели на него, и никто не сказал ни слова, и в этой тишине было слышно, как далеко в поле шуршит по стерне бегущий человек.

Мальчишка натянул и выпустил.

Стрела ушла высоко и вправо и упала где-то в жнивье, и Салатор её, кажется, даже не заметил, потому что бежал не оглядываясь.

— Спустить гончих? — спросил Прохор.

— Не надо. Пусть сам.

Нежата наложил вторую.

Он держал натянутым дольше, чем нужно, и водил остриём за бегущим, и никто в это время не говорил.

Держко видел это снизу, из пыли, и не мог ни встать, ни отвернуться.

Мальчишка выпустил.

Стрела свистнула — Салатор услышал этот свист и дёрнулся вбок — и легла в стерню шагах в двух перед ним, и он споткнулся об неё, и упал, и поднялся, и побежал дальше.

До опушки ему оставалось шагов десять.

— Мимо, — сказал Мстиша.

— Мимо, — согласился мальчишка и стал вешать лук обратно.

Он не выглядел ни огорчённым, ни довольным. Он просто убирал лук, потому что стрелять было больше не в кого.

Салатор дошёл до кустов и пропал в них, и оттуда захрустело, и хруст стал удаляться, и потом стих.

Собаки рвались обе, и обе сворки были натянуты.

— Может, всё же спустим? — сказал Прохор.

— Темно уже, — сказал Мстиша. — Покуда вы его по буеракам загоните, станет ночь, а мне ночевать в поле неохота. Да и порвут они его, а мне порванный ни к чему.

Он посмотрел на лежащего.

— Мне и этого довольно. Посмотрим, чего это он брыкался.

— Пустите старого, — сказал он.

Ногу с Держко убрали.

Он поднялся сам — сперва на локоть, потом на колено, — и Никита подошёл и взял его под мышку, и дальше они поднимались вдвоём. Держко стоял и отряхивал ладони одна о другую, и ладони были в песке, и лицо тоже. Он провёл по нему рукавом и размазал.

Меч лежал там же, где выпал. Никита поднял его, обтёр о полу и подал.

Мстиша смотрел на всё это, стоя в трёх шагах.

— Ты бы не лез, старшина, — сказал он. — Я на тебя гляжу и думаю: чего ты полез? Пень ты старый, трухлявый, тебя ветром свалить. Ежели бы я тебя не пожалел, тебя бы сейчас с дороги подбирали, как его.

Он шагнул ближе.

Держко не двинулся.

Мстиша поднял нож и вытер его о рукав Держко, о плечо, сверху вниз, двумя движениями. Он делал это не спеша, обстоятельно, и смотрел при этом в лицо.

— Вот, — сказал он. — Так-то оно чище.

Он сунул нож за пояс.

— Прохор. Рукав ему задери.

Псарь присел над телом и задрал.

На левом предплечье, ближе к сгибу, было выжжено солнце с прямыми лучами. Клеймо было старое и заплывшее по краям, но в сумерках его было видно.

Мстиша наклонился и посмотрел.

— Ах ты сука красносолнечная, — сказал он почти ласково. — Ты гляди. Он мне нос разбил, а сам вон какой.

Топорик у него был на поясе — короткий, с широким лезвием, каким на охоте рубят кости.

Он присел над телом, вытянул левую руку и разложил её на дороге. Примерился и ударил.

Ударил трижды: с первого раза не перерубил.

Потом поднял отрубленную руку за пальцы, повернул предплечье к остаткам света, посмотрел на клеймо и остался доволен.

— Мешок.

Прохор вытряхнул из мешка битую птицу прямо на обочину и подставил.

— Государю показать, — сказал Мстиша, опуская руку в мешок. — Он мне вторую неделю говорит: покажи. А что я ему покажу — слухи? Слухи ему и без меня носят. — Он выпрямился и вытер ладонь о голенище. — А это вещь.

Кровь у него из носа шла ещё, и он опять утёрся и посмотрел на рукав, и рукав был испорчен.

Он подошёл к коню и сел в седло, и садился так же тяжело, как сходил. Соколятники разобрали поводья и отъехали.

— Воеводе передай, — сказал Мстиша, разбирая повод, — что дорогу эту я знаю и езжу по ней всякую неделю. Пусть возит своих вымытых другой.

Он тронул коня.

Его люди пошли за ним — сперва соколятники, потом псари, потом мальчишка. Один из псарей замешкался, потому что собака вернулась к пятну на дороге и стала лизать.

— Фу, — сказал он и дёрнул сворку. — Фу, пшла.

Собака пошла за ним, оглядываясь.

Их не стало слышно довольно скоро.

Пятно на дороге уже не расползалось. Оно дошло до края уклона и там остановилось, и пыль сверху начала брать его коркой, как берёт всякую пролитую воду в сухой день.

Битая птица лежала на обочине вперемешку, крыло к крылу. Её били сегодня с утра, четверо взрослых мужчин с двумя собаками и двумя соколами, и били хорошо: тетерева, пара уток, что-то мелкое. Всё это вытряхнули на землю, чтобы освободить мешок, и оставили. Одна утка сползла с кучи и легла отдельно, головой к дороге.

Он поднял с телеги попону и накрыл лежащего, и попона легла неровно, потому что руки не было и тело от этого лежало криво. Он поправил её дважды, и оба раза вышло одинаково плохо.

Никита стоял рядом и молчал.

— Ты его повезёшь назад, — сказал Держко. — В Заречье, через те же ворота. Отдашь воеводе и скажешь всё как было, слово в слово. Про ловчего скажи первым делом.

— А вы?

Держко смотрел на опушку — туда, где кустарник подходил вплотную к жнивью и где теперь ничего не было ни видно, ни слышно.

— Старшина.

— Что.

— Темно уже.

— Вижу, что темно.

Никита переступил с ноги на ногу.

— Он же в буераки ушёл, — сказал он. — С дырой в боку. Он к воде пойдёт, тут ручей есть, я знаю. Только до него полторы версты, и лес там сплошной, и как вы его в темноте найдёте, я не понимаю.

— Найду.

— А ежели он спрячется? Он же не знает, что вы за ним по-хорошему. Он вас услышит и заляжет, и вы над ним пройдёте и не заметите.

Держко молчал.

Никита подождал, потом взял своего коня в повод, потом коня Держко, и стоял, держа оба повода, и не знал, что ему делать дальше.

— Я вас тут ждать буду, — сказал он наконец. — Хотите — до утра.

— Не надо меня ждать. Вези его в Заречье, как я сказал.

— А вы?

Держко не ответил.

Конь под рукой потянулся к обочине и стал брать стерню — сухую, короткую, которой на один зуб. Держко дал ему это делать и не одёрнул.

Солнце зашло совсем. Жнивьё стало серым, опушка сделалась одной чёрной полосой, и было уже не разобрать, где кончается поле и начинается лес.

Ивора подняли вдвоём и уложили в телегу, и Никита сел на передок и разобрал вожжи.

— Старшина, — сказал он с передка. — Так вы куда?

Держко держал повод и молчал.

В поле никого не было. Дожинавшие ушли до темноты, и мошкара над жнивьём разошлась. Где-то за лесом, на дальнем хуторе, гнали скотину домой, и было слышно, как стучит по дороге стадо и как кричит на него подпасок, и крик этот шёл через поле и не имел ко всему этому никакого отношения.